Рельеф на ощупь: жизнь Валентина Гаюи. Окончание

биография

Кратко:

Публикуем заключительную биографической заметки, написанной поэтом и писателем Владимиром Бухтияровым.

Вплоть до мая 1784 года Франсуа Лезюэр ежедневно собирал жалкую милостыню на паперти церкви «Святые Камни». Лишь настойчивые уговоры Валентина Гаюи все-таки разбудили природное любопытство нищего. Вырвавшись из цепких лап трясины безнадеги скорбного уклада, он в 17 лет решительно перебрался на квартиру наставника, регулярно выплачивавшего мизерную компенсацию его престарелым родителям, без грошового вспомоществования от побиравшегося сына терявшим единственный источник пропитания.

Слепой от рождения юноша был чрезвычайно сметлив и за полгода овладел несколькими простыми ремёслами, научился немного играть на клавесине, а также в уме решать простенькие арифметические задачи. Уже 12 февраля 1785 года «звёздную парочку» пригласили в Парижскую академию наук, где с блеском были продемонстрирован ы отличные результаты обучения по слуху и на ощупь. После явного триумфа меценаты из высшего общества начали оказывать реальную поддержку «удивительному проекту».

С той поры даровитый тотальник надолго стал надёжной опорой мэтра, заслуженно заняв должность младшего учителя, а заодно и заведующего библиотекой. В голодные годы статусный образовательный центр существовал в основном на средства, добытые усилиями воспитанников. Причём экономом своеобразной «коммуны незрячих мастеров» тоже был как раз Лезюэр. Будучи энергичным администратором и незаурядным организатором, он для помощи обездоленным ребятишкам вручил министру народного просвещения две тысячи франков слепецких сбережений. Тогда это была крупная сумма.

По-видимому, кроме всего прочего, трудоголик имел непосредственное отношение к созданию и распространению прославленного «унциала». Легенда гласит, что юноша однажды на обороте презентабельного пригласительного билета из плотной бумаги внезапно нащупал слегка выступавший текст и даже распознал некоторые буквы. Нужно подчеркнуть, что с их очертаниями он уже был знаком по подвижным изображениям, собственноручно вырезанным из дерева обожаемым шефом и подаренном ему для регулярных упражнений.

Как вскоре выяснилось, Дидим Александрийский уже на полтора тысячелетия раньше придумал и лично применял сопоставимую систему фигурных знаков, естественно, исключая типографское воплощение. Конечно, не подозревавший об этом и обрадованный удаче, Франсуа с гордостью объявил о своей занятной находке, хотя и не понял всей важности данного события. Подлинное значение случайного наблюдения смог по достоинству оценить и материально реализовать лишь сам Гаюи.

Разумеется, интеллектуальное восхождение проходило совсем не просто! Однако, получив мощный побудительный импульс, мастеровитый исследователь стал тщательно разрабатывать перспективный материал и тут же вспомнил, что ещё в 1771 году на Вандомской площади наблюдал за выступлением слепых музыкантов, обряженных в шутовские костюмы. Причём, пока с десяток замаскированных оркестрантов развлекали толпу ярмарочных зевак, самый бойкий собирал пожертвования, с необычайной ловкостью различая монеты на ощупь. Тогда наивный мечтатель не сделал очевидных выводов, но примечательный факт не забылся.

Очередным чувствительным толчком к углублённому изучению проблемы ликвидации вопиющей безграмотности среди «недужных слоёв населения» стало знакомство метра с незрячей австрийской пианисткой Марией Терезией Парадис, гастролировавшей в Париже. Выяснилось, что превосходно образованная виртуозка пользовалась особым шаблоном и фигурными нотами, изготовленными специально для неё искусным резчиком. Разумеется, состоятельная девушка из очень знатной семьи могла себе позволить огромные траты на собственную реабилитацию. А как быть многочисленным беднякам, окутанным беспросветной тьмой?

Считается, что почти всё новое — это хорошо забытое старое. Строго говоря, предприимчивый директор не являлся подлинным первооткрывателем линейного письма. Значит завистливые бюрократы имели формальные основания не признавать его заслуги, потому что известны более ранние примеры эпизодического применения подобных разработок при персональном обучении богатых слепцов. В общем-то, теперь можно лишь догадываться, в какой мере целеустремлённый француз был поначалу осведомлён о достижениях замечательных изобретателей и рационализаторов, его опередивших. Зато, несомненно, именно ему принадлежит честь массового внедрения общедоступных публикаций для чтения перстами.

Вне всякого сомнения, рельефное тиснение печатникам было известно и раньше, но только выдающийся тифлопедагог догадался, что его реформированный вариант можно приспособить для систематического обучения тотальников. Чтобы облегчить работу консультантов, а главное увеличить эффективность освоения алфавита, более выпуклые и относительно крупные знаки упрощённого начертания печатали чёрной краской. Одни словосочетания на ощупь узнавались легко, другие — с трудом, кончики пальцев с непривычки быстро уставали, но главное — можно было вслепую читать, а при необходимости даже предоставлялась возможность сносно писать тупым пером на слегка увлажнённой бумаге, вставленной в специальный разграничительный прибор. При этом использовались заурядные чернила тёмного колера.

Некоторые подробности передовой технологии в своём информативном труде отразил инвалид Великой Отечественной войны М. Бирючков. Вот соответствующий фрагмент: «"Унциал" представлял собой обыкновенный шрифт. Чтобы сделать его доступным для восприятия на осязание, текст выдавливался на подходящей бумаге. Получалось отчётливое рельефно-линейное изображение. При печатании буквы надо было оттиснуть на достаточно плотных листах, которые затем склеивались обратными сторонами, сшивались и переплетались в книги. Стилизованные литеры такого письма были крупнее стандартных. Пользовались ими незрячие и при индивидуальных занятиях. Также можно было воспроизводить цифры и ноты. Когда Валентину Гаюи говорили о недостатках его системы, имея в виду громоздкость томов, медленную скорость чтения, трудности при письме, он отвечал: "Будет время, когда между слепыми явятся их Гутенберги и устранят все недочёты, какие пока имеются в специальном книгопечатании…"»

Кстати, уже в 1809 году Ф. Лезюэр на основе латыни предложил сравнительно удобный принцип копирования произведений различных жанров.

Надо сказать, что в специальном учебном заведении столицы России музыкальной частью руководил незрячий пианист и композитор А. Д. Жилин. Он хорошо импровизировал и пел, а главное — умело дирижировал хором и оркестром, в репертуаре которых находились и его авторские произведения, например: «Как на дубочке два голубочка» и «Всяк в своих желаньях волен».

Корреспондент журнала «Северный Меркурий» в 1809 году писал: «Я удивлялся капельмейстеру сего Института. Чрезвычайно острая его память, пылкое воображение и природное дарование обращает на него общее внимание всех посетителей. Можно видеть большие успехи в учениках его, которым также надобно отдать справедливость за их прилежание, усердие и трудолюбие. Всем любопытно видеть, каким образом господин Жилин раздаёт ученикам свои партии из какой-нибудь новой пьесы. Он начинает играть оную на фортепьяно. Юный месье Фурнье слушает и набирает выпуклые свинцовые цифры, служащие ему вместо нот. Как скоро первый голос для скрипки будет совсем готов, оттиснув его в станке, даёт текст учить слепому мальчику, который, ощупав два или три раза все знаки, имеет уже навсегда в памяти данный мотив и может играть эту музыку на своём инструменте…»

Нельзя не отметить, что упомянутый в цитате Шарль Фурнье являлся последним преданным ассистентом мэтра и сопровождал его в изнурительном рейде к новому месту службы. Этот талантливый питомец на равных вошёл в состав семейной экспедиции единомышленников, повсеместно на ощупь триумфально демонстрируя «смекалистую эквилибристику» и отличные ремесленные навыки. В частности, проезжая транзитом через Берлин, он блеснул умениями в присутствии прусского короля Фридриха Вильгельма Третьего, его придворных и учёных мужей.

Показательные выступления произвели фурор — так же, как и на памятной аудиенции в прибалтийской Митаве (ныне — Елгава). Виртуозная приспособленность юного тотальника к жёстким условиям окружающей среды и ловкость обращения с диковинными аппаратами буквально потрясли Людовика Восемнадцатого. Жаль, публичная поддержка монарха в изгнании выразилась исключительно на словах.

Повзрослевший Фурнье был полноправным «компаньоном» любимого патрона и на обратном пути, а возвращаться в Россию не захотел, хотя и приглашали. Даровитый специалист, накопивший ценный опыт, легко устроился и в Париже. Недаром профессор Нольтетус в очерке «История шрифта для слепых» утверждал, что именно Шарль затем приспособил «доску Брайля» для двухстороннего письма.

Таким образом чётко просматривается творческая преемственность, ведь «унциал» предоставлял пользователям очень ограниченные возможности совершенствоваться, а рельефно-точечная система резко расширяла горизонты её применения. Напомню, как всё тот же советский самородок Суворов отозвался о превосходных творениях недюжинных умов французского разлива:

«Да! Начало прозвучало!

Да! Работал Гаюи!

Но у всякого начала

Тупики всегда свои…

Друг тебя услышать хочет,

О тебе тоскует мать…

Написать бы пару строчек,

Но слепому как писать?

Зря во мне росла тревога

Под колёсный перепляс…

Пусть негладкая дорога,

Но дорога есть у нас!

Я кладу на книжку пальцы,

Чуть дыханье затаив:

Пальцы, пальцы, понимальцы,

Выручальцы вы мои…»

Скрупулёзно анализируя факты незаурядных биографий апологетов выпуклых обозначений, понимаешь, что в них нет ни каких строгих закономерностей. Уместно заметить, что обучать Луи Брайля начал ещё его мудрый батюшка, который сапожными гвоздиками на гладких дощечках набивал контуры латинских букв. Крохотные шляпки легко прощупывались подушечками пальцев. Старательный малыш скоро смог различать рельефные очертания знаков, а в совершенстве он выучился читать по «Краткой французской грамматике», изданной Валентином Гаюи «унциалом».

Теоретически сметливый сын шорника мог встречаться с легендарным основоположником тифлопедагогики, но достоверных свидетельств этому не обнаружено. Зато совершенно точно паренёк общался с другим прямым предшественником, так как через два года после его поступления в парижский институт там на полном серьёзе приступили к изучению тактильной «ночной азбуки» Шарля Барбье, которую за ненадобностью уже отвергли генералы, хотя, казалось бы, задумка перспективная.

В данном конкретном случае фиксация информации осуществлялась путём прокалывания отверстий в картоне, а потому офицеры могли «нащупывать» текст в темноте и прямо на позиции. Однако изобретение артиллерийского капитана в отставке устойчиво функционировало исключительно в тепличных условиях. К тому же оно ориентировалось на фонетическое письмо без соблюдения правописания и пунктуации. Каждый звук изображался сочетанием нескольких точек из дюжины возможных, сгруппированных в двух вертикальных колонках. Причём замысловатая комбинация под пальцевой подушечкой целиком не помещалась, а главное —нельзя было воспроизводить цифры и ноты, что и поставило «жирный крест» на массовом внедрении разработки.

При личном знакомстве двенадцатилетний Людовик предложил ряд усовершенствований, но амбициозный и упёртый солдафон их отверг. Тогда подростку захотелось попытаться решить задачу по-своему, что довольно скоро и удалось!

Если вдуматься, то оказывается, что мощный цивилизационный прорыв состоялся из-за коллективных усилий, резко растянутых во времени. Выходит, рельефно-точечный шрифт появился не на пустом месте, а благодаря многим заинтересованным самородкам различных эпох и народов. Они независимо друг от друга экспериментировали над «тактильной письменностью». Пожалуй, даже счетный прибор Николая Саундерсона, который тогда уже десятки лет широко применялся, наблюдательному изобретателю своим строением мог подсказать верный путь решения насущной проблемы грамотности незрячих.

В поту, как истинный борец,

Подвижник вкалывал седея.

Вот слита с явью, наконец,

Овеществлённая идея.

Порою в муках рождена,

Она выходит без изъяна,

А в том не автора вина,

Что слишком часто безымянна.

Творец шедевров иногда

Молвой выносится за скобки,

Во мгле реальности тогда

Тиски объятий слишком знобки!

Не согревает блеск луны

На изоляции забвений.

Возможно, паузы нужны,

Чтоб стал понятней скромный гений!

Рельеф на ощупь: жизнь Валентина Гаюи. Окончание

Рекомендуем

Об авторах

Рельеф на ощупь: жизнь Валентина Гаюи. Окончание

Рекомендуем

Об авторах

Хотите получать рассылку «Особый взгляд»?